To leave, or not to leave…
Мы собрались в турпоход. Как обычно; как издавна было заведено в турклубе. Было утро субботы, тоже с виду обычное, если не обращать внимания на вездесущие символы. У пешеходного моста установлен билборд с призывом к «настоящим мужчинам» вступать в «оркестр Вагнера». На самом мосту жёлтыми и синими мелками написано «Мир Украине», а на парапете повязана зёленая ленточка — символ загнанных в подполье противников войны.
Опускаешь глаза, и снова перед тобой обычные газоны с обычными одуванчиками. В вагоне электрички нет свободных мест — пожилые люди едут на дачи. Среди гула голосов слышатся обрывки фраз о ремонте и теплицах. Снова как обычно. Здесь, кстати, нет буквы Z на каждом окне, как в городском транспорте. Она только в одном месте, на стене у выхода в тамбур.
Лесные тропы и тяжёлые рюкзаки помогают отвлечься от назойливых плакатов. В походе тоже никто не говорит о политике напрямую. Во время привала руководитель нашей группы мимоходом бросает, что начал учить английский: «На всякий случай. Непонятно, к чему оно приведёт». В группе не все друг друга знают, и разговоры предельно аккуратны. Негласное табу наложено на слова, способные чётко высветить позицию говорящего.
Мы поднимаемся на одинокую вершину посреди живописной лесистой равнины, исполненной озёрами. Один из парней запускает дрон. «Это безопасно?» — спрашивает кто-то из девушек. Внизу среди лесной зелени виднеются бетонные высотки: закрытый город, а чуть поодаль военный полигон. В группе всё настойчивее звучат просьбы заканчивать и идти дальше. Мы уходим.
В городе у моих старших родственников ломается телевизор. По их эмоциональной реакции можно подумать, что наступил Армагеддон. «Ну как же без телевизора?!» Он у них практически не выключался. Обед, ужин, отдых, любые праздники — всё при включенном телевизоре, при многолетнем постоянном просмотре новостей: на разных каналах, но, по сути, с одними и теми же трактовками событий. Спустя несколько дней мне стало казаться, что наметились изменения. Если прежде со мной говорили цитатами из пропагандистов, то теперь прозвучало осторожное «А может, и правда зря они это затеяли?»
Увы, вскоре телевизор вернулся из ремонта, а вместе с ним и заученные пропагандистские клише.
Последний поход с турклубом проходил в окрестностях небольшого города Кунгур в Предуралье.Старинные церкви, убаюкивающее течение реки, бывшие купеческие усадьбы, ветхий Гостиный двор, обнесённый высоким металлическим забором, монумент «Пуп земли» — противоречивое сочетание помпезности, размеренной провинциальной жизни и упадка. Мы попали на фестиваль воздушных шаров, заметно поскромневший из-за отсутствия иностранных участников. Среди зрителей я заметил семью — родителей и их сына лет двенадцати в футболке с пресловутой буквой Z на груди.
Друзья говорили, что война точно показала, кто есть кто. Я же наблюдал за людьми, которые носили обычную одежду, произносили обычные слова — как будто ничего в их жизни не изменилось. Было совершенно непонятно, о чём они думают. Иногда возникал вопрос, думают ли они вообще.
Является ли правда настолько шокирующей, что они предпочитают считать её неправдой? Выражение «это фейк» мне приходилось слышать довольно часто — и даже от пожилых людей, в чьём лексиконе оно появилось, очевидно, под влиянием пропаганды. Ставшее мемом «всё не так однозначно» произносили мои давние знакомые. С молчащими было гораздо сложнее. «Чужая душа — потёмки», как говорится в старой русской пословице. Часто оставалось непонятным, что же это за молчание — во имя личной безопасности, от безразличия к происходящему или же по согласию с официальными нарративами? В подобных условиях доверие разрушается. Всё это ощущается как практическое занятие по советской истории: погружение в атмосферу всеобщей подозрительности, царство доносов и страха.
Меня удивляло, что некоторые знакомые поддержали идею моего отъезда в Казахстан, но в то же время разделяли официальную версию о причинах войны, которую они даже войной не называли. «Заварушка», «ситуация», «деокккупация», всё что угодно, только не табуированное слово «война». Чуть позже, когда они решили, что мобилизация уже закончилась, меня начали звать обратно. Стало ясно, что война и мобилизация не воспринимаются ими как звенья одной цепи событий. От мобилизации не зазорно скрыться, но если говоришь, что есть и другие причины, тебя перестают понимать. Тебе снова и снова повторяют: «Приезжай, всё закончилось». Люди отказываются принимать твои аргументы, потому что политический курс им в целом видится правильным. Они дружно повторяют, что Буча была театральной постановкой. «Ты спятил, русские не убивают гражданских!»
Я лично знаю тех, кто остался, несмотря на свою антивоенную позицию, и тех, кто вернулся, не найдя сил приспособиться к жизни в эмиграции. У моего друга вскоре после возвращения в Россию осенью 2023 г. произошёл развод — после полугода испытаний в Аргентине без знания испанского и с ограниченными финансами. Тогда я жил в Казахстане, и меня регулярно посещали кошмары, будто я снова в России и мне нужно оттуда выбираться. Выбор друга показался мне иррациональным, но он считал свой опыт слишком травматичным. Друг пользуется VPN и в разговорах со мной, как и раньше, осуждает войну.
Вернулся и ещё один друг — говорит, что не выдержал климата Юго-Восточной Азии и не мог оставить престарелую мать в одиночестве. После этого он успел съездить в короткое путешествие по Индии и снова вернуться в Москву, а когда я спросил у него, как изменилась жизнь, он ответил: «Всё осталось, как и было, не считая баннеров с военными».
Тут можно бы начать подозревать себя в чрезмерных опасениях — но следующей фразой друг говорит: «Васю посадили. Не вздумай приезжать». Васю я не знал, но мне пояснили, что сел он за «фейки об армии». Теперь он один из политических заключенных, которых стало так много, что невозможно запомнить всех поимённо.
В теплой квартире по другую сторону границы я с облегчением просыпался после очередного российского кошмара, пил полюбившийся мне шубат и любовался простиравшейся за окном бескрайней степью. Всё замечательно, пока не приходит мысль, что граница не так уж и далеко.