Настя просто хотела счастья

Отрывок

За три дня до Марша я привел квартиру в порядок, собрал вещи. Собаку отвез сестре, попросил присмотреть. Сказал, что у меня командировка. Вторые ключи были у мамы — если что, приглядит за хатой.

Марш планировался по Партизанскому проспекту. Смешное совпадение. Осталось примкнуть к колонне «партизан» — и все, я тоже типа революционер.

Обнаружить бедолаг, которые рвутся в бой, не составило труда. Посматривая по сторонам, гуськом ползли змагары в сторону метро. Я за ними. В метро не пошли, топали по тротуару, колонна становилась больше и больше, типа так незаметно идем, ага. Я же решил подъехать. Автобус довез до центра. Оттуда с невозмутимым лицом обычного прохожего пошел через стадион — там до Пролетарской рукой подать и дальше уже Тракторный. Немного стремновато было, врать не стану, казалось, автозаки вот-вот появятся из-за угла. Заглянул в телефон, интернет уже отрубили. Плохо, конечно, так не разберешься, успел или опоздал. Хотя мне-то что, главное — чтобы меня схватили и посадили. Пару ударов дубинкой я перенесу, для дела же.

Плутал я недолго, впереди замаячила новая колонна. Довольно большая толпа бодро шагала к универмагу. Ну я и пристроился. Налетели так быстро — даже оглянуться не успел. Схватили за шиворот, тряхнули и скрутили. Я крикнул: «Эй, полегче!» Удар по спине, закашлялся. Со скрученными за спиной руками меня потащили в автозак. Их было двое, я же не девочка, тащить меня нелегко. Я опять что-то пробурчал, мол, ребятки, полегче, я не сопротивляюсь, двинули снова по почкам — будто ножом проткнули. В автозаке уже были люди. Один истекал кровью, лежа на полу. Я чуть на него не наступил. Ну вот и все. Началось. Надо закрыть глаза и представлять свою новую жизнь. Крики, стоны, мат, удары — это все не про меня. Это все их история. Моя история — пройти один круг ада, выпрыгнуть из него и оказаться в раю. И почему я раньше не думал о переезде, вот дурак.

Где-то вдалеке раздались выстрелы.

Автозак переполнен. Дышать нечем. Рядом парень завалился набок, я глянул косо, а он глаза закатил. Плечом его поддел, прошептал — слышь, ты чего? Заморгал. Машина остановилась, дверь распахнулась и в проем влетело тело, согнутое пополам. Потом еще одно и еще, мужиков вдавливало друг в друга. Удары дубинок летели им в спины. Дверь захлопнулась. Качнуло.

Наконец приехали. Парень передо мной упал — нога сломана оказалась. Я хотел было помочь, но получил дубинкой по рукам и лицу. Парня подняли за шкирку, нога его вывернулась дугой, омоновец даже бровью не повел. Бил его как тесто, парень уже лежал, а мне сказали переступить и идти дальше. Ну как — сказали. Орали, матерились, если бы не план отъезда, я бы ответил. Наверное. Каждый удар я отмечал — вот ещё один штамп на пропуске в прекрасное будущее. Пусть будет больше синяков, чтобы на выходе они остались и я смог их засвидетельствовать. Мои доказательства. Мой билет в новую красивую жизнь.

Стоять. Лицом в пол. Куда смотришь, урод?! Ну что? Развалили страну? Да, суки?! Уткнулся в стену, почти касаясь лбом. Где-то слышались крики. И стоны. Все здание сотрясалось от криков и бесконечных оскорблений. Да уж, взвинчены они неслабо.

В камере место мне досталось под нарами. Воняло страшно — толчком и по́том, который разливался, кажется, даже по полу. Мужики снимали майки, потому что воздух превращался в нечто кисельное. Они что-то бубнили, рассказывая о задержаниях — кто уже был, кто первый раз. У меня болели спина и легкие. Я вывернул голову. Один парень лежал на полу, подложив руки под щеку, как ребенок, и тихо плакал. Его лицо было — сплошная гематома. Словно слива, на которую наступили ботинком. Я закрыл глаза. Жаль было пацана. Правда жаль.

На суде мне впаяли десять суток. Суд — это громко сказано, все как Настя рассказывала, жалуясь на уродство нашей правовой системы. Ноутбук перед тобой, смотришь в него затравленным зверем, судья без эмоций зачитывает приговор, и потом тебя возвращают в камеру. Я-то вякать о невиновности и не собирался, все шло по плану, но, конечно, это цирк какой-то.

Эх, Настька, знала бы ты, где я сейчас. Гордилась бы, наверное. Ну если опустить мои намерения, в общем-то я же тоже молодец, вышел. Уверен, многие выходили из таких же побуждений. Ведь не может быть так, чтобы все эти сто тысяч человек реально шли за победой со своими бумажными плакатиками? Ха-ха, почему до меня дошло только сейчас? А Настя, наивная, верит в идеальных воинов света. Как в той песне. Воины света, воины добра… так все десять суток эти строчки и крутились у меня в голове, в чем-то спасая от адовых условий, которые намеренно устраивали «политическим». Побудка со шмоном ночью доставала меня сильнее, чем теснота и вонь толчка и жженой газеты — их специально зажигали, чтобы не воняло, когда идешь в туалет по-большому.

Надо отметить, все достойно переносили лишения. Некоторый романтизм моих сокамерников и раздражал, и удивлял меня. Я понял: это у змагаров клиническое. Поэтому в стране такой бардак. Живут какими-то возвышенными теориями о справедливости, честности… когда истина в кошельке. Один пацан, из деревни, рассказывал про жизнь в своем селе, где бухают все старые, а молодые валят в город. Заработки на ферме нищенские, до школы двадцать километров и один автобус — опоздал, иди пешком. «С детства в навозе, потом в колхозе, а помрешь в старой кровати, глядя в немытое окно», — так он сказал, смахивая с веснушчатой щеки куцую слезу. Я почти растрогался.

В какой-то момент мои сокамерники, походу, даже решили, что я подсадной. Одного такого они вычислили уже через пару дней, его быстро перевели. Он всё задавал вопросы, а сам уклончиво отвечал. Я-то особо ничего не говорил и в какой-то момент понял, что разговоры о революции затихли. Косились на меня недобро. Мне тут еще сидеть с ними шесть суток, пришлось вспоминать, что там Настенькины змагары говорили. Пару историй двинул. Даже про канал, который она вела, про то, как бегали вместе-то спасать кого-то со дворов. Про прятки в подъезде, про мамку ее, которая была за Луку. Короче, расслабились они. Мне вообще было как бы пофиг. Но и быть чужаком среди вроде как своих в камере не хотел. Срешь тут на один толчок, дышишь дымом этим едким, зачем быть врагом вроде как уже друзьям? Смешные мысли, но, ей-богу, такая жизнь сближает.

Такая жизнь… Интересно, как в Европе сидят по административке? Тут пацаны по батарее отстукивают «Жыве Беларусь». Зачем? Мало им, что ли, шмона по ночам, мало им тут задыхаться без прогулок и воды нормальной? Пацан-слива совсем плох, кашляет, сипит, как сквозняк в форточке на морозе. Врача просили к нему позвать, игнор. «Корона», говорят.

Скорее бы выйти. План простой. Справка о заключении, справка о побоях, связь с той бабой, и здравствуй, Европа… Сон вползает в моё сознание медленно, как поезд. Мечты проявляются картинками — вижу дорогу, свобода чувствуется в плечах, словно крылья вырастают, другой воздух, все другое, вижу город незнакомый, подъемные краны и синева моря… лязг дверей и грохот дубинок меня будят. Снова нужно выползти из-под шконки, назвать фамилию и сонно смотреть, как они переворачивают все вверх дном.

Когда вышел, ошалел. Голова закружилась, будто пьяный, шатался, глазея на простор. Небо, оказывается, такое высокое. И воздух. Нет ничего вкуснее воздуха, его можно есть, ей-богу. Меня ждала мамка да старый приятель Егор — тот сиял так, словно с войны встречал. Я попросил, чтоб мы быстрее ушли. Вокруг были люди, смотрели, пытались меня расспросить. Есть ли весточки от сокамерников, как там вообще и нужна ли мне помощь. Я продиктовал какой-то рыжей девушке номера телефонов — мои новые друзья попросили связаться, сказать родным, что они в порядке, живые, ждут воли. Позвонить маме, сестре, дочке. Вот пусть рыжая и звонит. Все, гуд бай, ребята, у меня план.

Мамка охала — как так, что я тут? Я объяснил, что вообще не при делах, случайно взяли, она мне ответила, что так и подумала. «Я уже хотела тебя проклясть, как это, мой Толька да против Лукашенко? — голосила она в машине Егора. — А потом покумекала, что бывает же, идут в магазин несчастные, а они поди разбираются, кто тут враг, а кто свой? От устроили шабаш в городе, скорее бы их всех переловили». Егор молчал, а лицо камнем. Что у него на уме? Я и не знал, мы что-то давно не виделись.

Как домой отвезли, я их спровадил — мол, устал, мам, спасибо, друг. Принял душ сразу. Вода теплая, какое блаженство. Таким грязным себя никогда не чувствовал.