Поезд на Бали Отрывок из автофикшн-романа

Моё любимое кафе, как и многие здания здесь, похоже на аквариум: три стены из стекла на стальном чёрном каркасе примыкают к четвёртой, единственной бетонной стене. На прилавке стоят большая хромированная кофе-машина и витрина с пирожными. В углу рядом с кофемашиной две золочёные гипсовые фигурки оленей — один лежит, другой стоит. У того, что стоит, две ножки перемотаны скотчем — однажды Эмиль его уронил и разбил. На своём кособоком английском я пыталась объяснить баристе, что могу починить оленёнка дома — аккуратно склеить ножки клеевым пистолетом, трещины закрасить. Но он, кивая и широко улыбаясь, взял из-за прилавка скотч и решил вопрос оперативно.

Это кафе находится на изгибе уютной улицы Cempaka, прямо напротив деревенского храма. Я часто приезжаю сюда с Эмилем на поздние завтраки, мы берём с собой маркеры и раскраски. В этот раз мой папа поехал с нами.

— Кое-что новое. Про бабу, — говорит он, глядя на Эмиля.

Может быть, ему так проще? Говорить о ней как о «бабе», а не как о моей маме. Моей мамы, какой мы знали её, уже давно нет. По его интонации я пытаюсь прикинуть, к чему готовиться. Похоже, случилось что-то нетривиальное, но не очень страшное.

— Часов в десять вечера, вы уже ушли наверх, я сижу в кресле. Выходит из спальни, смотрит на меня. А ты где спишь, спрашивает. У тебя спальное место где-то наверху? — Интересно, что-то новенькое, — говорю я фальшиво-нейтральным тоном и тоже смотрю в сторону. — Да. Нет, отвечаю ей, я сплю в комнате с тобой. Ну так же не должно быть, говорит.

Папа задирает брови и выставляет перед собой огромные ладони с растопыренными пальцами. Лет сорок назад, я уверена, он неумышленно скопировал свои комические гримасы у какого-нибудь советского артиста эстрадных миниатюр.

— Не должно быть? Это почему вдруг, спрашиваю. А она: ну ты же мой отец! — восклицает папа драматичным шёпотом. — Вот оно как, — говорю сдержанно и наблюдаю, как цепенеет моё тело. Я смотрю, как некрасиво и грязно выглядит след от пенки внутри моей чашки с латте. — И что ты? — Ну отвечаю ей спокойно, я твой муж, у нас двое детей, трое внуков… — А она? — А она смотрит на меня внимательно и говорит: а почему тогда ты такой морщинистый?

Демонстрируя недоумение, папа снова поднимает брови, отчего у него на лбу появляются пять параллельных глубоких морщин.

— О, это же панчлайн. — Что? — Панчлайн. Неожиданный финал, после которого смешно. Ты пока рассказывал, я до конца не знала, чего ждать. — Почему ты такой морщинистый, говорит, — повторяет папа и, вспомнив продолжение, подаётся вперёд и тихо добавляет: — А с какого ты года??

Папа смешно округляет и закатывает глаза — я вдруг понимаю, что он напоминает мне Геннадия Хазанова.

— Скажи, скажи ей, кто я!

После разговора о стройке — он длился четыре часа и шёл на английском языке, которого никто из собеседников, включая меня, толком не знает, — я приехала домой. На обратном пути в такси меня укачало, очень хочется холодной воды. Захожу в гостиную и попадаю в ловушку. Папа бросается ко мне:

— Зайди к ней! Скажи, кто я!

Борясь с тошнотой, заглядываю в мамину комнату. Она сидит на краю кровати, искоса смотрит на нас с папой, и этот взгляд я не узнаю. В её репертуаре взглядов, известных мне с детства, такого не было. Она то ли удивлена, то ли считает нас ненормальными, то ли стыдится странной неловкой ситуации, сути которой она уже и не помнит.

Сажусь на край её кровати. Мама живёт в бесконечном дурном сне, но иногда в этом сне появляюсь я. Она сразу мягчеет, её лицо становится светлее.

— Доченька, как здорово, что ты ко мне зашла!

— Ты не признала моего папашу? — говорю иронично и мягко. Жаль, я никогда не готовилась к внезапным беседам о прозопагнозии. Нужно было начать деликатнее, а я сразу бросила камень в мамину тщательно скрываемую от меня Тень.