цикл
Автозак 1
Лучших людей Москвы заталкивают в автозак тех, что попались на сомовьи усы в клокочуще-душном сумраке брюшной полости КамАЗа-4308 их утрамбовывает вопль с одним словом Н Е Т такой же густой и жгучий, как тишина в газовой камере Аушвица
Н Е Т — это три буквы, на которые всех посылают, тебя и меня, потому что ничего Н Е изменится и даже смерть нас не разлучит
и даже смерть нас не разлучит... и даже смерть нас не разлучит... (поёт хор, молитвенно сложив руки)
почему-то среди них я в самом низу этой кучи кричаще-молчащих (свалилась в трещину тел) я тоже умею молчать так, что взрываются перепонки, мне тоже есть, какую вымалчивать Б О Л Ь
сладострастно и боязливо испытываю, как мою затёкшую руку отдавливает Несвобода Слова, а внутренняя цензура одерживает верх над речью, над моим «огосподибоже», я же в ни в какое такое «Боже» не верую, но тут же лицемерно и соучастливо призываю Его (с большой буквы) побыть со мной, как бы подержать за онемевшую руку, отмерить пульс ну что молчишь? жива?
в парафиновом мраке таящих лиц мы замолкаем, признавая бессилие, замолкаем яростно, как все те, кому столько раз говорили Н Е Т, что пора бы смириться, но смирение сродни преступлению всегда говори да! мне талдычат ой, вы ли это?
ой-ёй-ёй, кто тут у нас такой маленький спрятался в бункере, когда вся страна полыхает и ищет его, чтобы послать на три матерные буквы — U. S. A. мы бы посмотрели, как бы ты там! ох, мы бы посмотрели! вдруг бы ты, Ты! (с заглавной) превратился в Ничто О! о-о...
Оу-оу-ооо... меня укачивает до тошноты, пахнет железом и пóтом, и меня укач-ч-ччивает тянусь горлом высоко-высоко, как выпь в камышах, имитирующая эти самые камыши, чтобы выбраться из варева тел и вдохну- ть-ть-ть капает с подбородка рвота ну вот не донесла до последнего встречного
мне бы что-то сказать, хотя бы озвучить раскаяние... но у нас не осталось личного, мы опубличились до подкорки до подноготной до прямой кишки до самого первого атома, который забегал и оживил углеродную материю
жмурюсь, свет режет глаза опасным лезвием, меня половинят дубинкой: пусть плечо твоё знает, что плохо живёшь, пусть живот твой никого не выносит, пусть ноги твои не дойдут до границы, а руки не сожмут голову любимого...
а я стою прямо, хотя мне ужасно страшно
но ведь вы тут со мной, мои друзья, в этих покрытых серой эмалью стенках всё стало вами — нами
Автозак 2
В автозак умещаются Хабаровск, Минск и Москва, в автозак не вмещаются никакие слова — только стон, да и тот лишь обертон рыкающего мотора.
Автозак стоит прямо у твоего дома, ангажирует прокатиться кружок-другой, дружок дорогой, думал, тебе тут нальют, дадут закусить? дубинкой — в усы. Ну, не ссы.
Протестующих запихивают в автозак, так и эдак, так и сяк, кто зубом харкнёт, кто с синей спиной, в сетке пляшет куполок золотой, наливается красным глаз, куполок с ним тоже погас.
По полу катается голова, как горящая булава, жонглируется от подошвы к носку, а в висках пульсирует стук вялым сокращением мышц... что такого сделали мы?
И куда потом повезут этот стон? этот вой? надо срочно дознаться, что тут каждый чужой, на коленях не помнится, обут или босоног, ах, ну да, смирения хотел этот бог.
А когда остановится вдруг автозак и подхватят двое ребят в кирзах, бросят где-то на кафельный пол:
«Благодари, что живой».
Автозак 3
Автозак сожрал на обед две дюжины юных дев, три тысячи разнородного люда. А вот и Юлия — главное блюдо.
Автозак срыгнул чёрным выхлопом, с такими же загородил выходы, пустил шнырять муравьёв-космонавтов, по одному зачищать «неправых».
И если ты против, нá тебе! уж слишком вы много знаете, харэ удивляться и ёжиться, не стоите даже ёршика.
потом фурой трупною подъехал брать Трубную слезоточивым газом с дубинками... в новостях маты запикали.
мы бежали, и нас были тысячи, всех своей ложью «не вылечишь», мы давно не рабская нация, чтоб вот так запросто сдаться.
раболепие, православие… вы хотите, как было при Сталине? ну, хоть каплю умнее стали мы? ну, хоть каплю умнее стали мы?
Титульная нация
1
деликатное хуемыслие распечатывает розовый рот народ избранный богоизбранный народ стоит в очереди на скорбь или на светлую печаль знать — не знать знать — не знать
не знать
2
простывший зной твоих ракет, мой богоизбранный народ, несёт с хвостами злых комет такой глобальный перечёт: перезачёт пере- лицо, давай вдыхай гнильцо-мясцо; когда-то этот серый рот, читавший Блока наизусть, визжал, что смерть врагам придёт… теперь вот спит не спит? ну пусть
3
заполняет грязью раскрытый рот брызгает с гусениц брызгает на лицо в чёрный снег
ничего бы не знать, ничего бы не знание — как последняя инстанция смысла, как поворот в кювет, как разговор по душам с пустым человеком
выслушать ничего и ходить словно оболганной, вздрагивая оттого, как клетки родного организма сотрясаются от ужаса