Улитка
Комнату снова тряхнуло, у платяного шкафа открылась дверца, и среди одежды я увидела серое, похожее на шинель, пальто.
—Это чьё? — спросила я. — Отца, — ответил Симон, — старое. — А он где? — Не знаю. Съебался, когда мне было лет семь. Мама говорила, он в плавание ушёл, но я же видел, что шинель не морская, это какие-то сухопутные войска, хер знает. Так что, думаю, просто ушёл. Не видел его с тех пор. — Искал? — Не, нахуя он мне сдался. Ушёл и ушёл, скатертью дорожка. — А мать? — Мама года три назад умерла. Ну, как умерла — под бомбёжку попала, тогда сильно бомбили. Её из-под завалов даже не вынули, там целую улицу смело к херам, вообще решили не трогать, себе дороже. Слушай, прости, тебе это правда всё интересно? — Не знаю. Надо же о чём-то говорить. Хотя можно и помолчать. — Ну, просто ты же меня не знаешь совсем, с хуя ли тебе эти подробности. Сейчас стихнет, и всё. Наверное, и не увидимся больше. — А вдруг увидимся...
Симон промолчал. Обычный парень, лет двадцать семь, наверное, русоволосый, среднего роста, насколько я поняла, потому что мы сидели у стены, а когда сидишь, рост определить не просто. Я заскочила в его квартиру, когда началось, первый раз шарахнуло очень громко, и я не услышала, что он мне прокричал, замотала головой, и тогда он махнул рукой на дальнюю стену и сам туда прыгнул. «Я Симон», — крикнул он мне в ухо. Теперь мы сидели рядом, комнату иногда потряхивало, но, кажется, уже начинало стихать.
— Кажется, стихает, — сказал он. — Надеюсь. — Тебе далеко потом? — Такое. Слушай, у тебя вода есть? — Ща, — он встал и вышел из комнаты, в которой мы сидели. Потом вернулся с пластиковой бутылкой, дал её мне. Я сделала несколько глотков — вода была тёплой. — Спасибо, — я протянула ему бутылку. — Оставь, у меня там ещё есть где-то. — Спасибо, — снова сказала я.
Мы сидели какое-то время, пока совсем не стихло. Я поставила бутылку рядом с собой и посмотрела на Симона. «Давай трахаться?» — спросила я. Он посмотрел на меня, его взгляд был одновременно недоверчивый и заинтересованный.
— Вот так просто? — спросил он. — А что? Может, мы завтра сдохнем. — Может, мы сегодня сдохнем. — Тем более. — Ты же сама сказала, что мы, может, больше никогда не увидимся. — Это ты сказал. — Да, точно.
Симон молча смотрел на меня, и тогда я сняла футболку.
Потом мы лежали на полу, Симон оказался очень худым, у него были сильные руки и совсем безволосая грудь, я никогда не видела мужчин, у которых вообще не было волос на груди. Он посмотрел на меня, дотронулся до моего плеча.
— Ты красивая. — Спасибо. — Ты же это знаешь, да? — Ну, мне говорили. — Слушай, прости, а ты часто так... — Чего? — Ну... — Ну чего? Слушай, мы лежим тут голые, ты только что свой член из меня достал, ты что ли теперь говорить стесняешься? — Да, блин. Ну ты часто, это, трахаешься с первым встречным? — Ой, блядь, а тебе важно? Нет, не часто. — Прости. — Да нормально всё.
Я встала и начала одеваться. Футболка, штаны, ботинки. Симон лежал и смотрел на меня.
— Тебе не холодно? — спросила я, зашнуровывая ботинки. — Нет. — А я чего-то замёрзла... Слушай, а можно я возьму шинель? Она ж тебе не нужна? — Ты что, правда, вот так просто уйдёшь? — А чего ты хочешь? Чтобы мы с тобой жили долго и счастливо и умерли в один день? Последнее, кстати, вполне возможно. — Блядь. — Не, ну а чего. Всё, стихло, можно идти. — Куда ты пойдешь? — Да есть тут пара мест. — И что, мы реально больше не увидимся? — Я откуда знаю. Позвонить я тебе не смогу. Слушай, так чего, можно я пальто возьму? — Ой, да бери что хочешь. — Ну, эй, чего ты надулся. — Ничего. Нормально всё. Забирай пальто.
Шинель оказалась тяжёлой, я сразу её надела. Стало тепло, тяжесть дарила уют. Симон всё так же лежал на полу, только натянул на себя какую-то тряпку. Я подошла, присела на корточки и поцеловала его в щёку.
— Пока? — Пока. — Спасибо тебе. — Не за что. — Ой, ладно, ну не дуйся уже.
Симон не ответил, и я вышла, закрыв за собой дверь.
Было холодно, ветер разгонял мусор, людей почти не было, издалека несло дымом. Пальто было очень кстати — с тех пор как я лишилась дома, у меня ничего не осталось, только то, что на мне. Так, находила что-то. В общем, пальто оказалось спасительным, к тому же, вдруг похолодало. Я шла в этой старой шинели, как в доме, и думала, что те, кого я встречу, будут мне завидовать. Но я никого не встретила.
Начинало темнеть, и надо было искать место для ночлега. И надо было искать еду. И надо было искать воду — очень некстати я забыла бутылку у Симона. Я шла, и шла, и шла, заглядывая в окна, пиная носком ботинка то, что валялось на земле и могло оказаться съедобным. Но ничего съедобного не находилось, и мне уже стало казаться, что сегодня я останусь голодной, как внезапно мне повезло — я заглянула в какое-то очередное окно, и что-то кольнуло, что-то я такое почувствовала. Я зашла внутрь. Квартира была пустой, но не выглядела покинутой. Будто кто-то ушёл отсюда совсем недавно. И в квартире была еда — полпачки галет лежали запрятанные в дальний угол кухонного шкафа. И на столе стояла кастрюля, наполовину заполненная водой, нужно было только вынуть оттуда кусочки штукатурки с потолка. И на полу валялся окурок, а у меня были спички. И у меня было пальто, которое согревало. Я села на пол и стала жевать галеты, запивая водой из кастрюли. А потом закурила.
Когда я проснулась, уже рассвело. Я впервые за долгое время спала не просыпаясь — и без сновидений, без кошмаров, которые стали преследовать меня с самого начала. Только немного ломило спину, и нога затекла. Я встала и попыталась размяться. Тяжесть пальто мешала, я попыталась снять его — и не смогла. Пальто словно приросло ко мне, пустило корни в моё тело, через футболку, через кожу, через всю меня, я так это чувствовала. Странно, но страха я не испытала — как будто так и должно быть. Ни страха, ни удивления. Я только поняла, что нужно будет приноравливаться к моему новому весу, к новым габаритам. Когда что-то приобретаешь — от чего-то приходится отказываться. Мне предстояло отказаться от ловкости. Я начала прохаживаться по комнате, словно привыкая к новым шагам, к новой походке. Старая серая шинель стала частью меня в одну ночь, и я была к этому готова — так это ощущалось. Я подняла и опустила руки, согнулась в пояснице, присела на корточки. Потом резко прыгнула вверх, вытянув руки к потолку. Получалось не так, как раньше, но тело быстро адаптировалось к новым условиям. Я засунула в карман остатки галет, допила воду и вышла на улицу. Хозяева так и не появились, и я оставила дверь открытой.
Я вернулась в этот город через несколько месяцев или лет. Вокруг почти ничего не изменилось, я узнавала знакомые улицы, привычно заглядывала в окна. В одном из окон я увидела Симона и обрадовалась, что он жив. В это время снова бахнуло, и я забежала в его квартиру. Мы опять сидели у стены. «Симон», — крикнул он мне в ухо, и я поняла, что он меня не узнал. Ни меня, ни шинель своего отца. «Я знаю», — ответила я, но он не услышал. Потом, когда всё стихло, я встала и тихо вышла на улицу. Симон остался сидеть у стены, он не посмотрел на меня, он выглядел очень уставшим.
Я шла по знакомым улицам, откуда-то привычно несло дымом, ветер гонял мусор и царапал стены.
Около одного из домов я присела, чтобы перевести дух, и спряталась в пальто целиком, с головой. Ветер дул со всех сторон, я снова подумала о Симоне, о котором не вспоминала все эти месяцы или годы, и поняла, что тоже очень устала. И осталась здесь навсегда.