И если допустить, что было Истинно, то, что Он в вечных книгах нам сказал, то как мне сделать верным, правильным и Божьим то, как он визжал? Как он хрипел, как корчился, как стекала кровь, как у его матери, бабы Светы, как у прохожего, чужого по ДНК, совсем на него не похожего, татуировкой на лице навсегда проступали ужас и боль.
Как мне принять, что тошнота, кишки, омерзение, запах горелого мяса — плод Твоей благодати, плод твоих щедрот? Как допустить, что вот тот, без лица, без ручек, что вчера был миленьким заинькой, котиком, был тёплым и светлым, пах молочком и кашкою, всегда гулял в шапочке, кушал свой кабачок разваренный, был... Но стал уж совсем не тот.
И стоит ли простить, как Тобой велено, сказано не в Твиттере, не на заборе, а сухими губами с креста, стоит ли допустить, что в тех, кто топил убогих и беззащитных, прикованных к койке, старых и малых, лохматых, привязанных, рогатых, закрытых и загнанных, что в душах тех смывающих творения людского труда потопом, да и людей смывающих, тоже есть подобие твоё и чистая красота?
Мы завтра забудем многое, осенью в школу, старшему нужно купить рюкзак, сыр какой вкусный, чувствуешь плесени благородный тончайший такой аромат? Ногти в порядок, кабачки с грядок, карточку, может, опять зажуёт банкомат, едем в поездку, чёрт, билеты купить же назад, кота на прививку, мяса в подливку, жира б поменьше, фигуру к сезону, а где-то в душе неслышно, но верно уже развергается ад.
Человеческая жизнь излишне переоценена́. Да, вот сейчас закончу мысль и налью вина. Закушу Pule, наверну борща, вы думали, что все здесь тонкие леди, дурочки, фифачки, ногтики-бровушки-платьюшки, ага, блядь, разбежались, ща…
Там же было, не по-русски, но было сказано, не строй, где ржа истребляет, да воры подкапывают и крадут. Что ж вы носитесь, плачете, голосите, заламывая в крови ножки-ручки, «Памятник ЮНЕСКО в башенках, рюшечках, век восемнадцатый (!) ещё вчера был тут!»
Чередовать фото с двойным эспрессо и фото с чьих-то с закрытыми раками двойных похорон… Нет-нет, я без обсуждения, без предубеждения, без лицемерия, Но это, блядь, сука, ёбаный моветон.
Если вы думаете, что я такая вся в белом, то, конечно, ДА. Осудить же ближнего, это я всегда. Разобраться с соринками, брёвнами, бельмами, да в чужом глазу. Где у вас тут камни для ближних? Дайте парочку и поувесистей, нет, пакет не нужен, оплата картой, и я, пожалуй, пойду.
После прилёта по детской больнице Охматдет в Киеве
Не-не, ты не говори, что у меня, мол, дети, и рухнули планы, и рубль вон смотри сколько стоит, и в Турции даже не был три года, и сам ты от войны смертельно устал. Возьми, соколик, блок воды без газа (поллитрушек), смирение, раскаянье, терновый венок, гвозди, крест, мольбу о прощении и пойдём разбирать завал.
На улице, понимаешь ли, ощущается, +33 в тени, А под завалом, когда над тобой пара плит бетонных, а в тебе катетер железно-капроновый, а лет тебе 5 и любишь ты больше всего маму и макароны, так вообще все +45, так что давай, милый мой, пойдём, пойдём, не тяни.
Давай, давай, засучи рукава, вот тебе по цепочке уже подают арматуру, и плюшевого медведя, и обломок какой-то койки, не всхлипывай и не говори, что я тебя не предупреждал. Понимаешь, оно всё всегда, если через руки да через глаза, то лучше доходит, поэтому смотри на эти раком вылизанные затылки трёхлеток, что сидят смиренно у завалов, режь пальцы об осколки ампул с лекарством, на которые кто-то сегодня утром ещё, как на икону, молился и уповал.
Понимаешь ли, мне всегда казалось, что есть всегда, слышишь, всегда место для любви, справедливости, всепрощения, покаяния, оправдания, что ненавидеть — это только множить беду... Но, когда я вижу измученных матерей, что в жару с умирающими детьми сидят на руинах больницы, я даже хочу, чтобы все, кто к этому был причастен, горел пару-тройку вечностей в самом мерзком аду…