у дознавателя набухшие глаза внимательной отеческой любовью он ближе матери, полнее, чем вокзал беседами, как дымом над собою

за ним на краске обще-голубой как обстоятельства учтя рельефы капель бугрится сталин, залатав собой замазанный вразмашку старый кафель

из кадки фикус обнимает сейф и свет заходит из окна, серея а он сидит, деля любовь на всех чтоб мир спасти, узнав все поскорее

ты говоришь, что совсем не горишь сказал, что не тонешь уже не бьет тебя пуля не ест тебя мышь с которыми спишь в блиндаже

твой киевский сокол у синей реки принес Мальчишу, салют и черной земли развернуло куски по-русски они поют

военный с айфоном за кадром кричит летит в него рваным горелым но соберет он обратно своих в костюмах двухсотых размеров

мой друг под прикрытьем РЭБ и земли, под паспортом левым, чтоб бросить, когда как Ассоль, увидав корабли в них дроном морским запóстить

друг просит защиты — броню и ды́ма чтоб место свое затуманить почти ничего в тех местах задарма только за смерть бывает

был лед, потом грязь, и встали леса в зеленые добрые платья под ними ребенком во взрослых местах играл под полою в укрытья

мой нож, что послал тебе режет людей ты хвалишь ухват и железо а я из двенадцатой школы своей ищу одноклассников место

под лентами в поле их имена длиннее, чем классный журнал и мало из них кто меня не пинал и даже пожив, потом не понимал стал взрослый, поехал туда, где война отсюда моя вина

что я не убил их тогда, как мечтал не пиздил киянкой и палкой а просто с уроков домой убегал домой убегал виновато

и можно прожить потом сорок пять лет еще потом сколько настанет вину эту снимет знакомый скелет где в детстве картошку копали

вот лица, выдававшие меня как с дальних полок кухонного шкафа в старом осколе, голову сломя вскипает жизнь на тараканьих лапах

как, умирая, всох в фотоальбом хитиновой ссыпающейся кляксой и стал реальней тех, что испарятся сгорая вместе с русским языком

мы жили врозь любя и множа самоуправные мирки себя, как чемодан дорожный не выпуская из руки

вот, пробираясь сквозь кирпичный бетонный и стеклянный гул в такси, как анемон в петличке повис, осыпался, заснул

он бывший водитель приехал и строит дома ей бармен орешков с собой из стекла насыпает и катится с ним вдоль по риге июньской она его и свое имена по пути вспоминая

сухая постель суббота и окна напротив сто лет друг на друга смотря до растресканной рамы одно на двоих с двух концов до и после время жильцов веревкой невидимой тянут

похмелье и свет, потолок, человек незнакомый недавнее прошлое пятится, падая тошно крутя караоке, моля о воде и о доме о медленном сне, нет войне, и ином невозможном

стекая улицей железной за поворот за поворот кого-то рокот бесполезный в ладонях по небу несет

и будет черный черный дым нас воровать пока мы спим и станем мы лететь за ним и утром на работу нам не попасть, зайдя в кафе за сладко-бежевым латте в картонном крафтовом лотке с собою панакоту

сложившись в пыльный серый дом мы по каналам всем идем плывем через каналы кто как умеет через дон двину и днепр — со всех харон возьмет по номиналу

сидит за шиворотом город его с затылка чешуя топырясь, тащит мне под ворот как в дом вселяется семья

ажиотаж баулов в клетку такси целуется с окном подмяв столбов велосипедных урбанистический закон

пока не слезет соль от моря пока не стану навсегда какой-то палкой под землею опалом в каменных стогах

где миллионы лет, как прибыль застывшей радугой в костях былое превращают в мебель и снова в дом несут тебя

законы физики близки и заоконны ложатся тополя все ближе к дому орешник падает, как светлые охапки дрожит стекло и воздух рвет на тряпки

история не брезгует окном ее с окна не снимешь языком как граммофон, кругами шаря время когда земля держать его умела

и был прилет лишь косяком грачей косяк тогда парил вверху ничей наискосок от запада над буком из космоса не видно рубежей и карт не подвозили посвежей и самой дальней связью были руки

вот человек, что едет в лифте он выше, кажется, живет мне интересны его мысли и губы, держащие рот

в простой улыбке ежедневной чтобы никто не говорил когда на пятом этаже мы с собакой вваливаемся в лифт

и чтоб двухдневным перегаром себя не выдать — не дыша я улыбнусь и стану старым до нулевого этажа

мы вышли по небу с собакой он писал на еловый лес как здорово тут быть всегда-то расти сосною до небес

вцепляться в берег, пить корнями чтоб на зубах скрипел песок императив чтоб был над нами и снизу слышать голосок