«Петр I Северную войну 21 год вел. Казалось бы, там, воевал со Швецией, что-то отторгал... Ничего не отторгал! Он возвращал!.. Ну, судя по всему, на нашу долю тоже, значит, выпало возвращать» Владимир Путин, из речи на 350-летие Петра I
«В зарубежных поездках Владимира Путина сопровождает специальный сотрудник ФСО, который отвечает за сбор его экскрементов и мочи. Он собирает биоматериалы в пакеты, а затем отвозит их в Россию в специальном чемодане» Французское издание Paris Match
— Пожалуйте, мин херц! Пётр с трудом разлепляет глаза. Голова гудит. Алексашка, с лукавым выражением на припухшей после вчерашних возлияний физиономии, протягивает ему расписанный крупными голубыми цветами белый ночной сосуд. Пётр облегченно выдыхает, слушая звук тугой струи, бьющей в фаянс. — Распорядись, пусть рассолу принесут… — Сей секунд, мин херц! Меншиков берёт большую стеклянную реторту и начинает споро переливать туда содержимое ночного горшка. Пётр недоуменно следит за ним. Ловко заткнув горлышко, Алексашка идёт с ретортой к ближайшему шкафу. — Ты это что творишь? — Как — что, мин херц? Истечения российского государя! Как можно сливать в яму для подлого люда? Указано сбирать. И хранить. — Совсем от пьянства из ума выжил? Может, ещё и говно моё хранить будешь? — А как же, мин херц? Само собой. Алексашка указывает на огромный сундук возле стола. — Уж вчера и начали. Первый сбор, как говорится! Желаешь взглянуть? И Меншиков берётся за крышку сундука. — Стоять! Не сметь! Это кем указано? А ну, ко мне подойди… Закипая гневом, Пётр тянется к трости с тяжёлым набалдашником. Алексашка обиженно кривит губы. — Не пойму тебя, мин херц… Сам же вчера распорядился, всё чин чином… Указ подписал… В гудящей голове Петра мелькают обрывки вчерашнего «всешутейшего и всепьянейшего собора»: голый «князь-кесарь-патриарх» верхом на винной бочке, столы в лужах пива и вина, табачный дым, какие-то растрёпанные девки, визг свиней, запряжённых в сани… — Какой ещё указ? Аз есмь самодержец Всероссийский! О таком ли мои мысли? Страна наша обширна и богата, а порядку нет, глупость, темнота, невежество! Бояре, бородачи эти в шубах, на своих кубышках сидят. Только и думают, как крылья мне подшибить… А нам моря надо воевать. Полагаю счастье России в успехах морской торговли! Флот построим. В Европу окно прорубим! Пётр распрямляется во весь огромный рост, лицо горит, глаза сверкают, голос гремит. И даже исподнее, несвежей кучкой лежащее у кровати, не портит величественной картины. Меншиков, замерев, не сводит глаз с царя. — Замыслы наши великие, а ты мне про что? Сей же час! Указ — отменить. Дьяков, всех, кто писал, переписывал, хоть что видел, слышал — в тайную канцелярию! Кнутами драть! Да так, чтобы не то что этот указ, а как звать-величать забыли… И чтобы ни одна собака… — Сей секунд, мин херц! Бледный Меншиков исчезает за дверью. Пётр тяжело садится на кровать. И тут память услужливо подсказывает: Нарышкин. Шут, врун и пустой балабол, новоизбранный патриарх «всепьянейшего собора». Вот он, голый и пьяный, припадая к руке Петра, дышит на него сивушным перегаром: — Государь — персона священна есть… а потому и все истечения государя священны суть, негоже их в одну яму с подлым людом сливать… Надлежит их особливо сбирать и с благоговением хранить… Пиши указ, государь… «Ну держись, плешивый карлик, — мрачно думает Пётр. — Чуть пред всей Европой не осрамил… Ладно… Будут тебе священные истечения… На следующем же “всешутейшем соборе” заставлю моё говно жрать».